Темные аллеи — Бунин

Бунин Темные аллеи Темные аллеи — рассказ о случайной встрече некогда молодых людей, которых в молодости связывала пылкая любовь.

Анализ произведения «Темные аллеи»

Автор — Иван Алекссевич Бунин.

Рассказ «Темные аллеи» дал название всему одноименному сборнику И. А. Бунина. Написан он был в 1938 году. Все новеллы цикла связывает одна тема – любовь. Трагичность и даже катастрофичность природы любви открывает автор. Любовь – дар. Она неподвластна человеку. Казалось бы банальная история о встрече пожилых людей в молодую пору горячо любивших друг друга. Простой сюжет рассказа – богатый молодой красавец-помещик обольщает, а затем бросает горничную. Но именно Бунину удается поведать с помощью этого незамысловатого художественного хода о простых вещах волнующе и впечатляюще. Короткое произведение — мгновенная вспышка памяти об ушедшей молодости и любви.

Сюжет рассказа очень прост:

1. Остановка на постоялом дворе убеленного сединами бывшего военного
2. внезапная встреча с бывшей возлюбленной
3. размышления военного в пути спустя несколько минут после встречи.

Картины унылой повседневности и обыденности предстают в начале рассказа. Но вот в хозяйке постоялого двора Николай Алексеевич узнает красавицу горничную Надежду, которую тридцать лет назад он предал: «он быстро выпрямился, раскрыл глаза и покраснел». С тех пор прошла целая жизнь, и у каждого своя. И оказывается, что оба главных героя одиноки. Николай Алексеевич имеет социальный вес и устроенность, но несчастен: жена «изменила, бросила меня еще оскорбительней, чем я тебя», а сын вырос негодяем «без сердца, без чести, без совести». Надежда из бывшей крепостной превратилась во владелицу «частной горницы» при почтовой станции «ума палата. И все, говорят, богатеет, крута…», но так и не вышла замуж.

И все же, если герой устал от жизни, то по-прежнему красива и легка, полна жизненных сил его бывшая возлюбленная. Он отказался когда-то от любви и всю оставшуюся жизнь провел без нее, а значит и без счастья. Надежда же весь свой век любит его одного, кому отдала «свою красоту, свою горячку», кого когда-то «Николенькой звала». По-прежнему любовь живет в ее сердце, но она не прощает Николай Алексеевича. Хотя и не опускается до обвинений и слез.

О названии

Рассказ получил своё название от двух строк стихотворения Николая Огарёва «Обыкновенная повесть»:
Вблизи шиповник алый цвел,
Стояла темных лип аллея.

Краткое содержание

В холодное осеннее ненастье на одной из тульских дорог к гостевому дому подкатил заляпанный грязью тарантас. На козлах — крепкий мужик в туго подпоясанном армяке, с редкой смоляной бородой, похожий на старинного разбойника, а в тарантасе — стройный старик-военный, седые усы и бакенбарды, вопрошающий строгий взгляд, в николаевской серой шинели с бобровым стоячим воротником — напоминал внешне Александра II.

Старик поднялся по ступенькам и вошел в освещённую, аккуратную пустую горницу. Барин, которого звали Николай Алексеевич, разделся, положил шинель и с неприязнью позвал хозяев. На его зов быстро появилась хозяйка: моложавая и все еще красивая женщина в летах, полная, похожая на цыганку, с чёрными волосами. Вошедший расспрашивает, хозяйка они тут или служит, отмечает чистоту комнаты. На что получает ответ: » И чистоту люблю. Ведь при господах выросла, как не уметь прилично себя держать, Николай Алексеевич». И только тут бывший военный узнает свою старую любовь, Надежду, с которой у него был роман 35 лет назад.

Легкого разговора и поверхностных воспоминаний не получается. В разговоре выясняется, что Надежда никогда не переставала любить Николая Алексеевича, некогда Николеньку. И разговор становится очень волнующим. Старик даже прижимает к глазам платок: «Лишь бы бог меня простил. А ты, видно, простила.» На что получает горький отрицательный ответ.

В разговоре также выясняется, что сам он был женат, без памяти любил жену, но та его бросила. Сын вырос подлецом и мотом. «Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни», — говорит напоследок Николай Алексеевич. Они прощаются, целуя друг другу руку и он уезжает.

Всю дорогу он думал о незабываемых моментах былой любви, о своих стихах про темные алееи, которые он посвящал Надежде и корил себя: «Да, пеняй на себя. Да, конечно, лучшие минуты. И не лучшие, а истинно волшебные!». Но даже в эти минуты он ни на миг не мог представить ее своей супругой и матерью его детей: «Что, если бы я не бросил ее? Какой вздор! Эта самая Надежда … моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей?»

Главные герои рассказа Темные аллеи

Николай Алексеевич — Мужчина лет шестидесяти, бывший военный, высокий и все еще стройный, похож на Александра Второго. В молодости любил крепостную девушку, но женился на женщине своего сословия. Автор показывает главного героя нерешительным, уставшим, несчастливым. Он старается оправдаться, говорит, о том, что всё проходит… Пытается узнать:простила ли его Надежда, рассказывает ей о неудавшемся браке, о том, что она – самое светлое, что было у него в жизни. Доля трусости и незрелости есть в поведении уже пожилого героя, он сбегает от хозяйки постоялого двора, сославшись на спешку.

Надежда — простая, искренняя, работящая, хозяйственная, умная, бывшая крепостная. Ей 48 лет. Кучер отзывается о Надежде, как о справедливой, честной, предприимчивой женщине. Она не вышла замуж, любовь юностиона сохранила на всю жизнь. Сильная и волевая натура: она не смогла простить Николая. Этот образ вызывает у читателя симпатию, в отличие от пожилого генерала. В беседе она прямолинейна, откровенна, не увиливает и не стыдится своей жизни. Провожая старую любовь, Надежда долго смотрит в окно вслед его тарантаса. Возможно, она наконец осводобится от своей любви, а моежт, все еще надеется на чудо.

Темные аллеи читать полностью

В холодное осеннее ненастье, на одной из больших тульских дорог, залитой дождями и изрезанной многими черными колеями, к длинной избе, в одной связи которой была казенная почтовая станция, а в другой частная горница, где можно было отдохнуть или переночевать, пообедать или спросить самовар, подкатил закиданный грязью тарантас с полуподнятым верхом, тройка довольно простых лошадей с подвязанными от слякоти хвостами. На козлах тарантаса сидел крепкий мужик в туго подпоясанном армяке, серьезный и темноликий, с редкой смоляной бородой, похожий на старинного разбойника, а в тарантасе стройный старик-военный в большом картузе и в николаевской серой шинели с бобровым стоячим воротником, еще чернобровый, но с белыми усами, которые соединялись с такими же бакенбардами; подбородок у него был пробрит и вся наружность имела то сходство с Александром II, которое столь распространено было среди военных в пору его царствования; взгляд был тоже вопрошающий, строгий и вместе с тем усталый.

Когда лошади стали, он выкинул из тарантаса ногу в военном сапоге с ровным голенищем и, придерживая руками в замшевых перчатках полы шинели, взбежал на крыльцо избы.

— Налево, ваше превосходительство, — грубо крикнул с козел кучер, и он, слегка нагнувшись на пороге от своего высокого роста, вошел в сенцы, потом в горницу налево.

В горнице было тепло, сухо и опрятно: новый золотистый образ в левом углу, под ним покрытый чистой суровой скатертью стол, за столом чисто вымытые лавки; кухонная печь, занимавшая дальний правый угол, ново белела мелом; ближе стояло нечто вроде тахты, покрытой пегими попонами, упиравшейся отвалом в бок печи; из-за печной заслонки сладко пахло щами — разварившейся капустой, говядиной и лавровым листом.

Приезжий сбросил на лавку шинель и оказался еще стройнее в одном мундире и в сапогах, потом снял перчатки и картуз и с усталым видом провел бледной худой рукой по голове — седые волосы его с начесами на висках к углам глаз слегка курчавились, красивое удлиненное лицо с темными глазами хранило кое-где мелкие следы оспы. В горнице никого не было, и он неприязненно крикнул, приотворив дверь в сенцы:

— Эй, кто там!

Тотчас вслед за тем в горницу вошла темноволосая, тоже чернобровая и тоже еще красивая не по возрасту женщина, похожая на пожилую цыганку, с темным пушком на верхней губе и вдоль щек, легкая на ходу, но полная, с большими грудями под красной кофточкой, с треугольным, как у гусыни, животом под черной шерстяной юбкой.

— Добро пожаловать, ваше превосходительство, — сказала она. — Покушать изволите или самовар прикажете?

Приезжий мельком глянул на ее округлые плечи и на легкие ноги в красных поношенных татарских туфлях и отрывисто, невнимательно ответил:

— Самовар. Хозяйка тут или служишь?

— Хозяйка, ваше превосходительство.

— Сама, значит, держишь?

— Так точно. Сама.

— Что ж так? Вдова, что ли, что сама ведешь дело?

— Не вдова, ваше превосходительство, а надо же чем-нибудь жить. И хозяйствовать я люблю.

— Так, так. Это хорошо. И как чисто, приятно у тебя.

Женщина все время пытливо смотрела на него, слегка щурясь.

— И чистоту люблю, — ответила она. — Ведь при господах выросла, как не уметь прилично себя держать, Николай Алексеевич.

Он быстро выпрямился, раскрыл глаза и покраснел.

— Надежда! Ты? — сказал он торопливо.

— Я, Николай Алексеевич, — ответила она.

— Боже мой, боже мой! — сказал он, садясь на лавку и в упор глядя на нее. — Кто бы мог подумать! Сколько лет мы не видались? Лет тридцать пять?

— Тридцать, Николай Алексеевич. Мне сейчас сорок восемь, а вам под шестьдесят, думаю?

— Вроде этого… Боже мой, как странно!

— Что странно, сударь?

— Но все, все… Как ты не понимаешь!

Усталость и рассеянность его исчезли, он встал и решительно заходил по горнице, глядя в пол. Потом остановился и, краснея сквозь седину, стал говорить:

— Ничего не знаю о тебе с тех самых пор. Как ты сюда попала? Почему не осталась при господах?

— Мне господа вскоре после вас вольную дали.

— А где жила потом?

— Долго рассказывать, сударь.

— Замужем, говоришь, не была?

— Нет, не была.

— Почему? При такой красоте, которую ты имела?

— Не могла я этого сделать.

— Отчего не могла? Что ты хочешь сказать?

— Что ж тут объяснять. Небось помните, как я вас любила.

Он покраснел до слез и, нахмурясь, опять зашагал.

— Все проходит, мой друг, — забормотал он. — Любовь, молодость — все, все. История пошлая, обыкновенная. С годами все проходит. Как это сказано в книге Иова? «Как о воде протекшей будешь вспоминать».

— Что кому бог дает, Николай Алексеевич. Молодость у всякого проходит, а любовь — другое дело.

Он поднял голову и, остановясь, болезненно усмехнулся:

— Ведь не могла же ты любить меня весь век!

— Значит, могла. Сколько ни проходило времени, все одним жила. Знала, что давно вас нет прежнего, что для вас словно ничего и не было, а вот… Поздно теперь укорять, а ведь, правда, очень бессердечно вы меня бросили, — сколько раз я хотела руки на себя наложить от обиды от одной, уж не говоря обо всем прочем. Ведь было время, Николай Алексеевич, когда я вас Николенькой звала, а вы меня — помните как? И все стихи мне изволили читать про всякие «темные аллеи», — прибавила она с недоброй улыбкой.

— Ах, как хороша ты была! — сказал он, качая головой. — Как горяча, как прекрасна! Какой стан, какие глаза! Помнишь, как на тебя все заглядывались?

— Помню, сударь. Были и вы отменно хороши. И ведь это вам отдала я свою красоту, свою горячку. Как же можно такое забыть.

— А! Все проходит. Все забывается.

— Все проходит, да не все забывается.

— Уходи, — сказал он, отворачиваясь и подходя к окну. — Уходи, пожалуйста.

И, вынув платок и прижав его к глазам, скороговоркой прибавил:

— Лишь бы бог меня простил. А ты, видно, простила.

Она подошла к двери и приостановилась:

— Нет, Николай Алексеевич, не простила. Раз разговор наш коснулся до наших чувств, скажу прямо: простить я вас никогда не могла. Как не было у меня ничего дороже вас на свете в ту пору, так и потом не было. Оттого-то и простить мне вас нельзя. Ну да что вспоминать, мертвых с погоста не носят.

— Да, да, не к чему, прикажи подавать лошадей, — ответил он, отходя от окна уже со строгим лицом. — Одно тебе скажу: никогда я не был счастлив в жизни, не думай, пожалуйста. Извини, что, может быть, задеваю твое самолюбие, но скажу откровенно, — жену я без памяти любил. А изменила, бросила меня еще оскорбительней, чем я тебя. Сына обожал, — пока рос, каких только надежд на него не возлагал! А вышел негодяй, мот, наглец, без сердца, без чести, без совести… Впрочем, все это тоже самая обыкновенная, пошлая история. Будь здорова, милый друг. Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни.

Она подошла и поцеловала у него руку, он поцеловал у нее.

— Прикажи подавать…

Когда поехали дальше, он хмуро думал: «Да, как прелестна была! Волшебно прекрасна!» Со стыдом вспоминал свои последние слова и то, что поцеловал у ней руку, и тотчас стыдился своего стыда. «Разве неправда, что она дала мне лучшие минуты жизни?»

К закату проглянуло бледное солнце. Кучер гнал рысцой, все меняя черные колеи, выбирая менее грязные, и тоже что-то думал. Наконец сказал с серьезной грубостью:
— А она, ваше превосходительство, все глядела в окно, как мы уезжали. Верно, давно изволите знать ее?

— Давно, Клим.

— Баба — ума палата. И все, говорят, богатеет. Деньги в рост дает.

— Это ничего не значит.

— Как не значит! Кому ж не хочется получше пожить! Если с совестью давать, худого мало. И она, говорят, справедлива на это. Но крута! Не отдал вовремя — пеняй на себя.

— Да, да, пеняй на себя… Погоняй, пожалуйста, как бы не опоздать нам к поезду…

Низкое солнце желто светило на пустые поля, лошади ровно шлепали по лужам. Он глядел на мелькавшие подковы, сдвинув черные брови, и думал:
«Да, пеняй на себя. Да, конечно, лучшие минуты. И не лучшие, а истинно волшебные! „Кругом шиповник алый цвел, стояли темных лип аллеи…“ Но, боже мой, что же было бы дальше? Что, если бы я не бросил ее? Какой вздор! Эта самая Надежда не содержательница постоялой горницы, а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей?» И, закрывая глаза, качал головой.

* * *
20 октября 1938